Лев Залманович умер 19 сентября 1965 года в больнице от сердечного приступа. После первого инфаркта врачи его спасли, второй оказался смертельным. Полтора года следствия по громкому делу ленинградских «цеховиков» для 53-летнего мастера обувного производства закончились на койке тюремной больницы.

Из заработанных 4600 рублей государство изъяло 550 рублей, а также кольцо с бриллиантом. Вдове из «Крестов» вернули ремень от брюк, кушак, бритву и кошелек. Партнеры по бизнесу получили длительные сроки и должны были выплачивать астрономическую сумму в доход страны.

Капитализм в СССР

«Фонтанка» изучила многотомное уголовное дело тех, кого позже назовут «цеховиками». Гигантские по меркам простого советского гражданина деньги, 10 тысяч пар обуви только по одному доказанному эпизоду. И, конечно, лишь один случай, реально дошедший до суда и приговора.

Никто не знает, сколько таких же цехов работало по всему городу и по стране, зарабатывая десятки и сотни тысяч рублей. Они формировали базу для нового, невидимого широкой публике класса предпринимателей, которые всегда жили под страхом разоблачения и неминуемой посадки.

О том, что такие граждане в стране есть, знали все. Вспомните начало «Бриллиантовой руки», где Шеф демонстрирует совершенно сказочные богатства. Тогдашнему зрителю было совершенно очевидно, что деньги на них были заработаны вовсе не контрабандой как таковой. Бриллианты были нужны лишь для «отмывания» уже заработанных денег. А деньги эти были заработаны как раз «цеховиками». Теми, кто ковал капиталистическую экономику в отдельно взятом государстве.

Причем, по расчетам Музея Банка России, клад Шефа оценивался примерно в 18 тысяч рублей. По меркам 1962 года, когда шло следствие, это 225 средних по стране зарплат: Увидев их, жулик в фильме якобы падает в обморок. А в уголовном деле ленинградских обувщиков только доказанной выручки — в три раза больше!

Кто такие «цеховики»

Как делали бизнес в СССР, когда частное предпринимательство, мягко говоря, не приветствовалось? По-разному. Кто-то шил одежду на дому, кто-то перепродавал дефицит, а некоторые умудрялись наладить собственное производство прямо внутри государственного предприятия. Причем совершенно по-взрослому: с рабочими, менеджментом, оптовыми поставщиками, постоянными покупателями, разветвленной торговой сетью и, конечно, с системой откатов и связями в ОБХСС.

Это Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности — специализированная структура в составе МВД СССР. Тогда считалось, что все, что граждане зарабатывали вне контура плановой экономики страны, — это как бы похищено у народа. Отсюда и название. Хотя, как хорошо видно из уголовного дела, в описанной следователями схеме государство не только не потеряло ни копейки — оно полностью получало все то, что должно было. А вот прибыль, как тогда говорили, «дельцов» основывалась на сверхэксплуатации рабочих, которые вообще-то были вполне довольны положением дел, тоже получая приличные деньги за свою работу.

В конце 1950-х годов в Пушкине, тогда ещё городе областного подчинения, обнаружилась именно такая история. Несколько предприимчивых граждан превратили обувной цех местного промкомбината в источник весьма приличного дохода. Здесь выпускали домашние тапки, босоножки и мягкую обувь, которая в документах называлась «бабушами». Продукция была самой обыкновенной, а вот масштабы незаконного производства оказались совсем не рядовыми.

53 336 рублей 55 копеек. Такую общую сумму хищений за 1958–1961 годы установил Ленинградский городской суд, разбиравший это дело в 1965 году.

Чтобы оценить масштаб, попробуем перевести советские рубли на более понятный язык. В 1961 году средняя месячная зарплата рабочих и служащих в СССР составляла 83 рубля 90 копеек. Следовательно, похищенная сумма равнялась примерно 636 средним зарплатам. Один человек должен был бы работать почти 53 года, не потратив на жизнь ни копейки, чтобы столько заработать.

Или другой ориентир. Новая «Волга» ГАЗ-21 стоила тогда около 5100 рублей, «Москвич-407» — примерно 2500. Денег, прошедших через подпольную обувную торговлю, теоретически хватило бы на десять «Волг» или больше двадцати «Москвичей». Правда, в советских условиях наличие денег ещё не означало, что автомобиль можно просто пойти и купить. За машинами приходилось стоять в очередях, иногда годами.

Для масштабов всей ленинградской торговли это были не астрономические деньги. Но для пары десятков человек, работавших в подпольном цехе, — целое состояние.

Маленький цех с большими возможностями

Пушкинский промкомбинат Леноблпотребсоюза был совершенно обычным предприятием своего времени. В нём трудились от 150 до 250 человек, а цеха были разбросаны по городу. Здесь занимались кожевенным и галантерейным производством, выпускали резиновую обувь, трикотаж, пищевую продукцию. Имелся и обувной цех, открытый в апреле 1956 года.

До осени 1960-го обувщики работали сразу в двух помещениях — на Московской улице, в домах № 15 и 26, затем переехали в дом № 42 на улице Революции. Сейчас это полностью перестроенный дом на Малой улице в Пушкине. Сам цех был небольшим: обычно от десяти до двадцати рабочих. Для производства обуви в промышленных масштабах вроде бы немного, зато для хорошо организованного приработка — вполне достаточно.

Главной проблемой промкомбината было сырьё. Государство выделяло материалов меньше, чем требовалось для выполнения плана, поэтому вообще всем предприятиям, не только пушкинскому, приходилось проявлять изобретательность. Мастера комбината, например, как-то купили на складах ЛенВМБ 1800 списанных шинелей.

Обувь шили из искусственной замши, текстовинита, остатков сукна, использовали отходы других производств. В ход шло даже техническое сукно предприятий целлюлозно-бумажной промышленности. Речь шла вовсе не об элитной обуви. Домашние тапки оценивались по розничным ценам от 2 рублей 15 копеек до 3 рублей, «бабуши» с меховой опушкой — в 4 рубля 20 копеек, босоножки — примерно в 5–6 рублей. Пара меховых тапочек обходилась примерно в 5% средней месячной зарплаты. Покупка не роскошная, но и не совсем копеечная.

Впрочем, главная ценность этих изделий заключалась для организаторов не в красоте фасона, а в том, что обувь можно было изготовить из материалов, которые бухгалтерия считала уже израсходованными.

В норму расхода сырья на одну пару закладывали больше материала, чем требовалось в действительности. Например, по документам на выполнение плана уходило определённое количество сукна, а фактически его хватало ещё на несколько пар. Разница превращалась в запас для дополнительного производства.

Рабочие выполняли официальные заказы и одновременно шили обувь, которой в отчётности как будто не существовало. За такую работу им платили отдельно, наличными, минуя кассу и зарплатные ведомости, в зависимости от того, сколько неучтённой продукции удалось продать.

Так внутри советского предприятия постепенно вырос ещё один производственный процесс. С теми же станками, помещениями и рабочими, но со своей бухгалтерией и своими хозяевами.

За право делать бизнес приходилось платить

У этой истории был ещё один любопытный элемент — торговля самим обувным цехом.

В 1958 году им руководил человек по фамилии Фриц. С его именем в материалах суда связаны не только неучтённые партии обуви, но и бесконечные застолья. Свидетели рассказывали, что мастер регулярно пил на работе, приглашал гостей, в том числе знакомых из милиции — того самого ОБХСС, и устраивал праздники, которые иногда затягивались на два дня. После одного из них, по воспоминаниям работницы, собрали целый мешок пустых бутылок.

Начальство о происходящем знало. Но вместо увольнения Фриц получал благодарности и премии. Руководители комбината, как установил позднее суд, сами были заинтересованы в продолжении выгодного производства.

В конце 1958 года Фрицу предложили освободить место. Только просто так уходить из прибыльного дела он не собирался. Новые претенденты — знакомые между собой Буравик и Леплер — согласились выплатить предшественнику 2500 рублей «отступных». Фактически это была плата за готовый бизнес.

Сумма почти равнялась стоимости нового «Москвича». Причём покупали не здание, не оборудование и даже не официальное право собственности: цех продолжал принадлежать кооперативному предприятию. Платили фактически за возможность занять место руководителя и пользоваться налаженными возможностями дополнительного заработка.

Самое замечательное, что у новых хозяев таких денег сразу не нашлось. Пришлось занимать. По материалам дела, сделать это помог главный инженер комбината Липа Смушкин, предложивший обратиться за деньгами к знакомому Митрейту. Тот позднее и сам окажется одним из участников обувной истории.

Оформление смены руководства прошло вполне официально. В документах появились новые назначения и переводы, а неофициальная часть сделки осталась за рамками приказов.

Есть в этом деле и совсем уж замечательный кадровый эпизод. Леплера на определённом этапе перевели на должность сторожа. Но сторожить оборудование он, судя по материалам суда, не собирался: продолжал фактически руководить производством и распоряжаться деньгами. Просто официальная должность и настоящее занятие человека теперь существовали отдельно друг от друга.

Для сегодняшнего читателя это может напоминать подставного директора или владельца бизнеса, который предпочитает нигде не фигурировать. Только всё происходило на советском промкомбинате.

Босоножки отправлялись в Ленинград

Выпустить неучтённую обувь было лишь половиной дела. Гораздо сложнее было её продать, причём так, чтобы товар не исчезал по дороге, покупатели находились регулярно, а выручка возвращалась организаторам.

Здесь на помощь пришла официальная торговля.

При содействии начальника отдела снабжения и сбыта комбината Волынцева и экспедитора Левина дополнительные партии обуви начали отправлять на обувную базу Ленторга. Оттуда они поступали в обычные ленинградские магазины и оказывались на полках рядом с товарами других предприятий.

Обувь Пушкинского промкомбината и без того поставлялась в Ленинград, причём документы порой весьма приблизительно отражали реальное положение дел. В материалах суда приводится почти анекдотический пример. На 1959 год договором предусматривались поставки обуви Ленторгу на 4,5 тысячи рублей, а фактически промкомбинат отгрузил продукции на 79,2 тысячи — в 17,6 раза больше. Причём среди поставленных товаров были и такие, которых в договоре вообще не значилось.

Сам по себе этот разрыв ещё не означал, что вся разница была похищена. Но он хорошо показывает, насколько свободно обращались с договорами и документами.

Для продажи незаконных партий применялся приём, который многократно описывается в уголовном деле: переписывание накладных. По бумагам отправлялось одно количество обуви, фактически — другое. Часть изделий оказывалась на складе или в магазине без нормального отражения в учёте.

Важную роль в этом играли заведующий обувным складом базы Ленторга Михаил Малахов и его заместитель Янкель Босинзон. Они принимали неучтённую обувь, обеспечивали её дальнейшее движение по торговой сети и участвовали в денежных расчётах с производственниками.

В приговоре упоминаются магазины № 8, 114 и 129, а также Сестрорецкий универмаг. По материалам суда, именно через такие торговые точки проходили партии Пушкинского промкомбината. В одном только магазине № 114 за месяц, с конца июля по конец августа 1959 года, официально получили 970 пар босоножек одного артикула. Спрос на эту обувь, судя по документам, существовал вполне реальный.

Покупатель, приходивший в магазин за домашними тапочками, едва ли мог отличить официальную пару от неучтённой. Обувь шили те же люди, на том же предприятии, из таких же материалов. Разница возникала не на прилавке, а в бухгалтерии.

Это сейчас — с кассами и «Честным знаком» — такая схема крайне затруднительна. Но в 1960 году в СССР из 413 тысяч государственных и кооперативных магазинов кассовые аппараты имелись лишь примерно на 20,6 тысячи торговых предприятий. Таким образом, кассами было оборудовано лишь 5% торговой сети. Да и то большинство механических кассовых аппаратов использовалось в крупных городах, а в сельской местности учёт нередко велся вручную.